Зазеркалье

Сначала я просыпаюсь еще во сне. Отчетливо представляю свои руки и голову, свои пятки, холод пробегает по моей коже. Понимаю — это все еще я. Если совпадают ощущения, которые мне знакомы с детства, значит это мое существо, себе не приснился, не пропал в чужом сне, вернулся таки в этот кусок мяса, чтобы открыть глаза. Обстановка знакома, все-таки это мое тело. Можно вернуться в реальность.

Зеркало смотрит на меня. Не проснулось, печально, растрепано, груда физиологического материала, которая должна перевоплотиться в то, что люди привыкли называть моим именем. Сейчас же — это нечто. Использую привычные возможности, посылаю импульсы и сдергиваю с себя пелену сна. Рывок. Вертикальное положение. Черты в отражении узнаваемы. Как и ощущения вестибулярного аппарата.

Слова. Первые слова. Слова учреждают вокруг меня понятное наполнение мира. Значит вокруг то, что явно нам привычно. Собака вбегает в дверь спальни и начинает от радости подскакивать и лизать. Я — приносящий еду и свободу мочевого пузыря. Я — повелитиль судьбы белого мохнатого животного. Я — распорядитель в мире больших карих глаз. Я осознаю свою роль в эти секунды, и на время жизнь наполняется смыслом.

Фразы ребенка на кухне себе под нос. Готовит завтрак. “Сегодня контрольная и я должен, должен исправить эту двойку на пять, тогда в триместре получится твердая четверка. Игорь — проверь”. Он называет имя. Я — фабрика ответов на арифметические задачи. Тот, кто убедит его в правильности поступков. Лакмусовая бумажка для проверки ответов на любые вопросы о внешнем содержании природы и окружающего пространства. Законодатель и судья. Все считывается в одном мальчуговом взгляде.

Жена. Будильник и распросы. Как один из героев вчерашнего сериала, я лишь часть и символ в системе координат моих родных. Форма. Зеркало опять встречает мой образ со щеткой в зубах и неряшливой головой. Бритва. Расческа. Я — вылезанный пидорок, но это дань моде. Как часть системы, ее кость и твердыня, обязан быть сродни тысяче других, камнем и основанием. Нас — серая масса, но число и нивелирование индивидуальности, отрицание человеческого, всегда имело больше шансов оказаться силой в этой стране. Стекло с лицом, к которому мне не привыкать. Документы на месте, фуражка на голове, ребенок вернулся с собакой, сегодня сложное дело — с парнями стоять в заграждении на площади. Мы красивы в этой безликой огромной машине переработки людских потоков. Командир любит нас.

Я — демон и кровосос. Я — дерьмо и падаль. А ведь никто не думает, из этих брошенных на меня взглядов-омерзений, что Гераклит Эфеский умер закопавшись в это самое дерьмо. Никто не хочет ощущить связь дерьма с теплом Созидателя, огонь которого проникает в мельчайших проявлениях структуры мироздания. Огонь не только эмоция и действие, когда я поднимаю с тупым и отрешенным взгядом человеко-рыбы свою дубинку, нет. Этот огонь в каждой крупице нашей сути. Он и движет нами. Я — навоз этой вселенной. И слава Богу.

Мое содержание — это отражение в ваших глазах. Сейчас, я серое быдло в оцеплении, в каске, со щитом и дубинкой. Вы смотрите на меня и прячетесь в своем зазеркалье, а ведь я — проводник всеообщей энергии. Не смотри на меня, сука, я не портрет Дориана Грея, я молот и наковальня твоих 15 суток. Жри меня своей камерой, получи рубку на свою голову. Я — соль земли, говно, что топчут твои конверсы на нашей земле матушке.

Вечер, душ. Ребята рассказывают как я работал сегодня. Командир доволен, я для него жилы и мясо доброй дружины. Вспоминает и хвалит мои руки и исполнительность. Я — самое ничтожество, я — атом нашего мира. Движусь по закону событий и чаяний окружающих. Я не могу оспорить установленное, поскольку очевидно, два раза в одну реку не войдешь. Нельзя противопоставить человечность космологии.

Блядь. Она кружиться подо мной. Я нанизываю ее тепло. Как и положено по правилам ее природы. Сладострастно, словно разрываю гранат, чтобы тек сок плода по пальцам, сжимаю ее бедра. Чувствую ее похоть, похоть ее естества и простоты. Суть вожделение. Работа прибором схожа с методой обработки толпы орудием правосудия. Я — закон мироздания в пределах девичих ягодиц.

Метро, ночь. Моя серая личность отражается в надписи “Не прислоняться”. Я не узнаю себя, ведь нет никого рядом, чтобы ощущить свою самость. Выдуманный персонаж. Виртуальная сущность. Отражение в глазах окружающих. Изничтоженная рвотина. Главное не уснуть, тогда растворюсь с миром и потеряю себя, мне нужно это отражение. Различаю цвет. Цвет переработанного содержания своей мысли, слов людей, упражнений товарищей. Цвет гадости мирской. Мой цвет в зазеркалье сладкого, теплого, вселенского дерьма.

Пиписьки

Бассейн Москва. 1988 год. Мы спешим. Отец впереди быстро передвигается среди толпы людей в кепках, серых однообразных куртках и пальто, в усах, с отреченным взглядом. Билеты в руке, а впереди огромное полукругое здание с полупрозрачными квадратами непроницаемых стекляшек, постоянно извергающее из себя клубы пара. Сеанс длиться 45 минут. Долгие минуты испытания. И не сказать, что я не умею плавать — как-то могу по бортику, туда-сюда, со странной оранжевой штукой впереди, которая удерживает восьмилетнего меня словно поплавок. Испытание в другом. В раздевалке. Она огромная — для многих сотен мужчин. Мой рост приходится ровно в высоту их паха. Сотни мудей торчит, висит, дергается, двигается пока я переодеваюсь и стараюсь быстро добежать по скользкому кафелю до предбанника, поднырка и пара над Москвой.

Это мое первое воспоминание о пиписьках. Не о своей. А о бесчисленном количестве странного мохнатого зверя вокруг меня. Как я бегу стараясь укрыться от этих чудовищ. Словно космический истребитель в Звездных Войнах лечу между торчащими торпедами неприятеля, чтобы добраться до заветной цели — ядра Звезды Смерти… Уффф.

Но это воспоминание очень хорошо иллюстрирует тот трепет, который сохранил в себе с детства. Эта штука притягательная и страшна. Она стоит целой жизни или вовсе не нужна никому. В ней спрятан тайный смысл или бессмысленный факт физиологии.

Нередко я могу потратить долгие минуты в созерцании и попытке соединить свою сущность, самость, мое я с этим объектом. Я пытаюсь уговорить его прекратить мною править. Беседую как с равноправным распорядителем своей судьбы, ведь понимаю, что этот парень знает про меня гораздо больше, нежели чем я сам. А что он знает про моих женщин… Самому Ему известно…

Вот вне христианской традиции, к пипиське относятся с почтением. Поглядите как радовались и восхволяли ее в Риме, как чествуют в Японии. Как многие цивилизации ставили ее во главу сотворения мира. Конечно, мы можем себе объяснить причину: мол не знали как происходит деторождение, вот поэтому и восхваляли и лелеяли… Очевидно, но ведь как красиво. Ты можешь зайти в храм Пиписьки, помолиться, попросить прощения, вступить в нервическое сопряжение и просветлиться. Затем дать волю пиписону — извергнуть, так сказать, накопившееся. Зачем держать все внутри?

Конечно, самое понятное действо — как пипиську применить — знакомо всем. Но вот интересно. Если я разговариваю, веду беседы с нею. Меряюсь с другими… Как пиписька может связать тебя с кем-то, со своей судьбой? Кто главный в этом теле? Я? Или она?

Энциклопедист

Говорить с собой… Ведь это не плохо? Вести беседы вслед изменяющемуся вокруг пространству, времени? Не замечать того, что там, вовне, но исследовать и категоризировать события внутри. Чувствовать удовольствие от каждой мысли, от каждого представления или идеи. Где последняя есть высшее проявление общности с красотой и гармонией этой вселенной. Ты понимаешь свое место — песчинка, но это дает и уверенность в космологии строения и твоего соучастия в жизни огромного и непостижимого конструкта. Приходится, конечно, выплевывать из своего рта фразы, словно клики на экране, что управляют событиями, словно буквы, что собираешь в слова, которые становятся отражением в глазах и суждениях окружающих.

По-сути, я обязан взаимодействовать с тем, что предстоит передо мной. Понимаю, все это может быть лишь иллюзией, и многие представления —  часть всеобщего договора о том, как мы можем называть и учреждать отраженное в нашей сетчатке на уровне фотонного анализа. Есть ли что за этим поворотом? Не знаю… Но могу предположить… И это суждение будет для меня основанием для учреждения своего существования в эту секунду. Мое окружение и взаимодействие с миром вне стен тела, этой кожи, собственного Я — лишь условное обозначение ежесекундного со-бытия. Я люблю говорить с собой, но куда больше — исследовать самое себя, ощущения, которые получаю извне. Движение на скорости 140 по ночному городу — чуствую как внутри выделяется адреналин, оказывается в крови от резких движений на дороге, испарина, взрыв нервных окончаний в мозге, отрешение в глазах и превращение в единое целое с тонной металла вокруг себя.

Остановка. Самое сладкое исследование впереди. Вся наша жизнь пронизана только одним. Желанием соединиться с Вечным, оказаться в небытии и соиитии с Целым. Перестать ощущать себя частью, размыть границы своей сущности, обрести понимание сопричастности, в котором не будет ни меня, ни мира, не буд